На фоне проблемы физического выживания чеченского народа среди пыток в фильтрапунктах, бессудных убийств при зачистках и артобстрелах как-то странно говорить о проблемах чеченской молодежи. Но эти проблемы близки мне сразу с двух сторон.

Была бы я чеченской матерью, я бы прятала своих мальчиков где-нибудь. Старалась бы грудью своей закрыть их от дула автомата во время зачисток. Не разрешала бы выходить из дома без меня.

Была бы я чеченским подростком, я страдала бы от родительской гиперопеки. Чем сидеть взаперти год за годом, лучше умереть. В конце концов, каждый имеет право жить и умереть свободным, если он никому не причинил зла.

Что думали наши мамы, когда мы поехали в Чечню с гуманитарной помощью? Низкий им поклон, они об этом молчали.

Когда мы возвращались домой, с нами ехал чеченский мальчик 20 лет. (Назовем его Вахой.) В поезде он говорил о том, как тягостно для него положение вечного пленника материнского страха. Ему хотелось бы учиться в Грозненском университете, но мать боится его отпустить из деревни, где они прячутся. Русский ребенок, наверное, все равно уехал бы учиться. Но в Чечне дети послушны своим родителям, пока сами не женятся. Конечно, человеку в двадцать лет хочется развиваться. Учиться или работать — но принимать решения, самому зарабатывать и тратить деньги, организовывать свою жизнь.

И я в гордыне своей думала, что могу ему помочь. В самом деле, я — русская, закончила МГУ, работаю учителем, обладаю собственной квартирой. Трудно представить себе лучший социальный статус. Я прихожу в милицию, регистрирую Ваху в своей квартире. Он получает возможность беспрепятственно ходить по Москве. А там, может быть, удастся устроиться на работу (Ваха закончил компьютерный техникум в Грозном, неплохо владеет офисными и графическими программами).

Полная радужных надежд, я собираю документы. Приходим в паспортный стол. Узнав, что мой гость — из Грозного, начальник почему-то просит меня выйти. Я не хочу выходить, но не знаю своих прав. И подчиняюсь. Впрочем, ничего страшного не происходит. Вахе объясняют, что он должен познакомиться с участковым (который сейчас на месте, по такому-то адресу). И зайти в уголовный розыск.

Отправляемся в Опорный Пункт Охраны Порядка. На стенах конторы развешаны нечеткие портреты Масхадова и компании — что твое политбюро. Уборщица моет пол. Тишина. У нашего участкового — неприемный день. Нормально.

Едем в отделение милиции, где находится уголовный розыск.

— Девушка, что Вам здесь надо? — неприветливо спрашивает дежурный на входе. Он явно не склонен нас пропускать.

— Мы по поводу регистрации.

— Вы чего, это ж в паспортный стол!

Озадаченная, я поворачиваю назад. Но Ваха понимает, что к чему.

— Я приехал из Чеченской республики.

Взгляд дежурного из нагловатого делается хищным и деловым.

— А, чех? Ну тогда к нам.

Мы заходим. Здесь куда оживленнее. В накуренной комнате смеются милиционеры, размахивая автоматами. Через полчаса обеденный перерыв. Сотрудников уголовного розыска при нашем появлении обуял жестокий голод. Мы садимся ждать. Рядом с нами — задержанные за отсутствие регистрации.

Один из них узнает меня. Это продавец овощей, я часто покупаю на его лотке. Беседа с ним — краткая, но теплая — придает мне сил. Да и потом, когда смеешься — не можешь нервничать. Ведь у моего знакомого с милицией — контракт на постоянной основе. Он каждый день бывает задержан. Задерживают его не надолго, все данные и так известны. Он платит штраф и возвращается к своему лотку. А милиции — пятилетний план поимки хулиганов и бандитов, как у Высоцкого. Выходит майор, наскоро составляет протокол задержания и говорит: "А теперь бегом за квитанцией и паспортом."

Другой задержанный — студент из Нальчика. У него билет на поезд в шесть часов вечера. Он ждет около часа. Беседуют с ним придирчиво: "Как сдал сессию? Почему тройка по физике?" Потом выписывают штраф и отпускают. Сколько раз еще задержат, пока он доберется до вокзала? Не знаю. Одна из наших учительниц, еврейка, москвичка, рассказывала мне: "Когда я надеваю платочек, я, видимо, становлюсь похожа на маму боевика. По крайней мере, у меня проверяют документы дважды в день: по пути в школу и обратно. Но я не хочу ходить в шляпе. Это мне не идет".

Задержаны два бизнесмена, так они себя называют. Один из Тольятти, другой из Питера. Не похоже, чтобы они ездили на иномарках. Но в то, что они приехали в Москву по делу, верится без всяких натяжек. Они ведут разговоры о каком-то производстве, недоступном моему пониманию. Нервничают, теряя время.

Постепенно коридор заполняется. Майор пишет и пишет протоколы. Объясняет задержанным, что его не в чем винить — работа такая скотская.

Я не выдерживаю ожидания и пытаюсь прорваться к уголовщикам. Мне все разъясняют. Очень вежливо. Тот сотрудник, который должен нами заниматься, ушел на переподготовку, будет через месяц. "Но я вам не завидую, если вы к нему попадете". Я пропускаю эти слова мимо ушей и начинаю качать права: "Вы сами завтра задержите моего гостя у метро! Мы же хотим, чтобы все было по закону. Нужна регистрация — мы пришли регистрироваться!" Не помогает.

Мы с Вахой идем домой. Я прошу мужа сходить со мной, поговорить с уголовщиками. Нам еще раз говорят:

— Нет сотрудника, а мы на себя чеха не возьмем.

— Но нашему гостю нужна регистрация.

— А что Ваш гость здесь забыл? Пусть едет в свой Грозный!

— У него в Грозном остался только адрес. Адрес есть, а дома нет. Разбомбили.

— Пусть едет, восстанавливает свой дом!

— Для этого нужно, чтобы стрелять перестали.

— Я ужо вам перестану! Наши ребята там гибнут, А Вы тут этих чехов принимаете!

— Так зачем там гибнуть Вашим друзьям? Мы как раз и предлагаем прекратить стрельбу!

— К вам по ночам комитетчики приходить будут, проверять, что чеченец у вас ночует.

— Что делать, пусть приходят. Нашему гостю нужна регистрация.

— Мы его сейчас в фас, в профиль, с пальцев отпечатки снимем!

— Пожалуйста, конечно, если это требуется по закону!

— У нас пленки нет для фотоаппарата.

— Мы Вам купим пленку. Только сделайте регистрацию.

— Приходите часов в пять с пленкой.

В пять часов приходим вместе с Вахой. Отдаем фотопленку.

— Подождите. Ждем полчаса. Заглядываю в комнату.

— Вы же велели в пять прийти! Сейчас пол шестого уже.

— Пусть возьмет лист бумаги и напишет очень подробную автобиографию.

Ваха описывает свою недолгую жизнь. Кончил школу, потом техникум. Работал санитаром в Грозненской больнице.

— Это разве автобиография? Я же сказал: "подробно"! А это что? Полстраницы — это автобиография?!

Ваха берет лист, поворачивается и уходит. На улице я уговариваю его:

— Обычная бюрократичкская волокита. Это стенка, но стенка картонная. Надо в нее тыкать и тыкать — и она развалится.

Ваха говорит:

— Нет, они просто издеваются. Они ничего не сделают. Вы целый день тут со мной бегаете. Так, как вы за меня болеете, никто еще не болел. Но простите меня. Я не могу больше. Лучше поеду обратно в Чечню.

Мы прощаемся.

Мы решаем зайти все-таки в отделение, забрать свою фотопленку. Я говорю начальнику уголовного розыска:

— Когда Вы детей своих ко мне в класс приведете, я не буду смотреть, армянин Вы или якут. Мне деньги платят, чтобы я детей учила. А Вам деньги платят, чтобы Вы нас охраняли. От бандитов, а не от наших гостей.

— Ваши гости и есть бандиты. Дом Ваш на воздух взлетит, тогда поймете.

— Но вы обязаны сделать регистрацию!

— Чехам — не обязаны!

— Очень хорошо. Напишите на моем заявлении, что не будете регистрировать! Мы на вас в суд подадим!

— Нет, не напишу. Буду регистрировать. Вот ваш оперуполномоченный. Снимет отпечатки пальцев, сфотографирует. Тщательно осмотрит, нет ли где синяков и ссадин. Если синяк на плече — значит, сразу увозят в ФСБ.

— Пожалуйста. Когда нам приходить в следующий раз?

— Завтра приходите. А кстати, дайте ваши паспорта. Мы их отксерим и перешлем в ФСБ.

— Пожалуйста.

— Девушка, Вы хоть знаете, зачем чеченцев регистрируют по месту пребывания?

— Нет.

— А чтобы в одну прекрасную ночь приехали черные воронки и всех чеченцев увезли.

— Жаль, что у меня в сумке диктофона нет. Но Вы напишите на моем заявлении Вашу фразу. Нам возвращают паспорта и пленку. Мы выходим в коридор. Наверное, не стоит больше настаивать. Нас ведь предупредили. Какие после этого претензии к оперу, если он найдет у Вахи небольшую порцию героина или ударит его в плечо и сдаст ФСБ?

Мой муж говорит:

— Это фашизм.

— Нет, — говорю я, — был бы фашизм, мы б с тобой давно в Бухенвальде были. А мы еще права тут качаем.

Мы выходим из отделения. Меня что-то пригибает к земле, я хватаюсь за руку мужа. Я хочу заплакать, чтобы облегчить бессильную ярость, но не могу.

Сегодня я стала еще на день старше. Скоро ребенок во мне совсем умрет. И я стану взрослой, наконец.