Дорога из Дагестана в Чечню идет по пустынным полям. Деревья лесозащитной полосы усыпаны черными птицами, которые кажутся мне зловещими.
Сопровождает нас чеченка по имени Зулай. Она ругает евреев, которые, по ее мнению, затеяли войну:
— И Ельцин еврей был, и Путин этот — еврей.
— Почему ты думаешь, что евреям выгодна война? Вот Сеня, например, еврей, — говорю я.
— Сеня хороший еврей, — не сдается она, — а вообще, евреи плохие.
Мне делается грустно.
— Вот так же в Москве люди считают, что все чеченцы плохие.
Зулай молчит.
— Евреи тоже пережили геноцид. Вот как вас сейчас истребляют, так же и Гитлер евреев истреблял. Только вы, слава Богу, сопротивляетесь. А евреев прямо к печкам привезли шесть миллионов и сожгли. Сенин дедушка освобождал Освенцим. Там ходили поляки и разгребали горы пепла. Искали золотые зубы, — говорю я. Зулай молчит. Может, думает, а может спорить не хочет.
Подъезжая к блокпосту, отдаем провожатой все сомнительные предметы: заграничные паспорта, документы о нашей гуманитарной миссии, а главное — фотоаппарат. (Считается, что самое худшее, что могут о нас подумать федералы — что мы журналисты.) Выходим из машины, подходим к вагончикам. Здесь обыскивают тех, кто идет пешком.
Со мной беседует женщина в погонах. Требует извлечь все из карманов. Пытается расковырять деревянную иконку, чем вызывает у меня краткий приступ ярости. Тщательно изучает скомканные бумажки — талончики, телефоны, сторублевая бумажка.
— Наверное, фальшивая? — медленно разворачивает, глядит на просвет.
— Вы уж проверьте, пожалуйста, — не удерживаюсь я.
Проводит по мне руками. Прощупывает швы. Отгибает края ботинка.
— Сейчас они ни перед чем не останавливаются. Особенно женщины. И наркотики возят, и все, что хочешь.
Подходит к письменному столу. Я рассовываю бумажки обратно по карманам.
— Зачем едете?
— В гости к Зулай.
Переписывает данные из моего паспорта в большую книгу.
— Ой, какие косички! — ее радует моя фотография. Отношение ко мне теплеет, — где живете, в Москве? Детей трое у вас?
— Да.
— Вы уж извините нас. Работа такая.
— Понятное дело. Время такое, — у меня нет сил отвечать иначе. Я думаю только о том, как бы поскорее выйти на улицу.
В это время у Сени обнаруживается дырка в кармане. Всю подкладку тщательным образом прощупывают. У Зулай проверяют сумку. Нашли фотопленку.
— Это что у Вас?
— Это в Нижнем Новгороде снято.
Наконец, нас выпускают. Фотоаппарат не нашли. Тщательно проверили два отделения сумки, а он был в третьем. Вся проверка так: очень тщательная и очень выборочная. Сене было неудобно достать из кармана презерватив. Он и не достал. В этом кармане ничего не искали. Потом мы узнали, что точно так же и людей проверяют: не всех, а только бедных.
Выйдя из вагончика, обнаруживаем, что таксист уехал и увез с собой наши вещи. Оказывается, он не собирался проходить КПП.
Зулай велит нам идти на рынок при КПП и купить что-нибудь. Мы послушно покупаем набор сухофруктов и бутылку минералки. Возле рынка стоят маршрутки. С водителем одной из них, блистающей на солнце иномарки, договорилась провожатая.
— Водитель просил, чтобы мы были друг с другом незнакомы.
Мы садимся на три разных сиденья микроавтобуса. Смотрим друг другу в затылок, как чужие. Моя голова отчаянно работает. Если я сама по себе, то куда и зачем я еду? И потом, как объяснить, что мы с Сеней незнакомы, если у нас штампы о браке в паспортах?
— К кому мы едем? — спрашиваю я Зулай.
Провожатая произносит набор звуков, который я силюсь запомнить, но не могу.
Медленно выезжаем на трассу Ростов–Баку. Плакаты: "Водитель, стой! Высади людей, выгрузи груз!" Еще что-то о стрельбе, не помню. И над всем этим — неувядаемый плакат советских времен: "Добро пожаловать!"
Трасса разделена заборчиками на полосы. Наша очередь движется невыносимо медленно. Перед нами упорно осматривают багажник легковушки, ощупывают водителя. По соседней полосе машины едут беспрепятственно. Водитель маршрутки дает кому-то пачку сигарет, нас не проверяют.
Доезжаем до перекрестка. Здесь тоже рыночек. Стоят консервы, бутылки постного масла и другие товары народного потребления. Из привычного российского набора не хватает только водки. У дороги видим флаг. Зулай поясняет, что каждая российская воинская часть везет в Чечню флаг своего родного города.
Берем новую машину. Это видавшая виды Нива. Вместо переднего сиденья — табуретка с подпиленными ножками. С этой табуретки Сеня чуть не свалился на дорогу, так как плохо закрыл дверцу. На самом деле, это был самый опасный момент нашего путешествия. Но мы об этом не знали.
Блокпост у села водитель проезжает, слегка притормозив — знакомые. Все три месяца осени 1999 года это село обстреливали с территории Дагестана. В селе никогда не стояли боевики. В него никогда не заходили федералы.
В селе много детей. Они бегают, играют, стайками возвращаются из школы.
Это школа. Ее крышу многократно подновляли, восстанавливали после артобстрелов. Вопреки распространенному в России мнению, школы в Чечне работали всегда. Дудаев их, правда, не особенно финансировал. Родители сами платили за образование своих детей. Все или почти все дети учились — или в светской школе, или в медресе.
На улицу выходит беременная женщина и показывает нам фотографии своего разрушенного дома. Фотографии делают для того, чтобы предоставить их российским чиновникам, если вдруг будут выдавать компенсации за разрушенное жилье. Теперь дом уже восстановлен. Только окно не застеклено, затянуто пленкой.
Мы заглядываем в подвал, в котором прячутся во время обстрелов. Там довольно уютно. Стоит печка. Трехлитровые банки с компотами. Правда, немного тесновато, если проводить там много часов.
Дома восстанавливают, используя саманный кирпич. Технология очень простая: глина смешивается с соломой, укладывается в деревянную форму. Этот блок обжигается на солнце — и кирпич готов.
На развалинах прежнего дома зачастую можно видеть склад саманного кирпича для нового строительства.
Конечно, восстановлены далеко не все дома. Вот разрушенный чердак.
Тот же чердак, вид изнутри.
Еще один разрушенный дом.
Это забор со следами осколков. Точно так выглядят все заборы в селе.
Все они выкрашены в зеленый цвет, символ Ислама.
А вот и мечеть. Минарет восстановили с использованием фабричного красного кирпича. Сквозь оконные стекла виден просторный зал, устланный коврами. Это, пожалуй, единственное здание в деревне, снабженное стеклами. Отходя от мечети, слышим напевный призыв к намазу.
На сельском кладбище полощутся зеленые флаги. Я еще в Дагестане удивлялась: возле КПП маленькое кладбище, всего десять могил. На пяти или шести установлены зеленые флаги. Мне объяснили, что на могиле воина, погибшего за Ислам, всегда ставят зеленый флаг.
Вокруг продолжается жизнь. Пасут скот (везде, где не заминировано). Пасут буйволов, коров, овец. Говорят, осенью действительно была посевная озимых. В этом телевизор не соврал.
Заходим в один из дворов.
На ветках айвы завязаны красные ленточки. Согласно поверью, это предохраняет крупные плоды от червя.
Под крышей дома сушится табак.
В доме пекут в печи хлеб. Нам дали круглую горячую лепешку. Мы забрали ее с собой в Хасавюрт.
Отношение чеченцев к газу совершенно не такое, как в России. В Чечне газовые и дровяные печи выглядят почти одинаково. И в тех, и в других пекут традиционный хлеб, чуду. У нас в России хуже с традициями. Газовая плита и русская печка не имеют ничего общего. Маленький синий язычок горящего газа и пламенем-то не назовешь. Традиционной русской технологии приготовления пищи (прежде всего, томлению и выпеканию — и уж никак не жарке) не нашлось места на газовой плите.
Снова выходим на улицу. Здесь хороший обзор. Пока я смотрю через ущелье на Дагестан, подходит молодой человек.
— А можно тут пешком пройти, не заминировано? — интересуюсь я.
— Нет, не заминировано. Задержать, правда, могут за нарушение административной границы.
В Чечне не так хочется интервьюировать, как в Дагестане. Но была ни была. Чистосердечно признавшись, что я не агент ФСБ, спрашиваю:
— Вот мы на митингах в Москве требуем предоставить Чечне независимость и компенсировать ущерб от военных действий. Как ты думаешь, это правильно?
— Деньги ваши нам не нужны, — говорит он с презрением, — мы все сами восстановим. А про независимость ≈ правильно.
— А вот в Москве говорят, что простые чеченцы не хотят независимости.
— Это врут вам в Москве. Если бы не хотели, зачем умирали бы? — говорит он с такою решимостью, что у меня возникает сомнение: не закопан ли у него в саду автомат?
Нас готовы возить и дальше. Но мы торопим провожатую.
— Сегодня нужно успеть в Грозный.
— Но блокпосты закрываются в пять. Что, если вы не успете?
— А сколько еще блокпостов до Грозного?
— Я не знаю... пятнадцать, семнадцать, двадцать. Где будете ночевать, в поле у КПП?
— Нет, не у КПП, конечно. Доберемся до ближайшего села и попросимся ночевать в любой дом.
Однако Зулай ни в какую не хочет отпустить нас в Грозный на ночь глядя. Мы возвращаемся в Хасавюрт. По дороге к нам не пристают на КПП. У них трафик в обратном направлении.
В Хасавюрте узнаем, что таксист вернул наши вещи в офис. Рассказываем о поездке. Нам поясняют, как нужно вести себя на КПП:
"Старуха-чеченка идет через блокпост, тащит на себе баул и катит сумку-тележку. Федерал:
— Ваши документы!
— Я тут живу в селе рядом, — и продолжает идти.
— Стой!
— Я иду к себе домой, — и продолжает идти.
— Стой, стрелять буду!
— Ну, стреляй. Я дома, тут меня в селе и похоронят, — и продолжает идти".
Но я-то здесь не дома... Я боюсь ехать завтра в Грозный.
А Сеня не боится.