Вдоль дорог в Чечне торчат одни пеньки. Раньше это были лесозащитные полосы. Но теперь их вырубили федералы. Ведь из-за деревьев удобно стрелять партизанам. Кроме того, федералы продают дрова местным жителям. Недаром в рассказах о захвате мирных жителей военными обычно фигурирует именно поход за дровами. Захват дровосеков — борьба с конкурентами.
Наш сегодняшний водитель — профессионал, а не любитель. Он ездит в Грозный и обратно каждый день.
Восемьдесят километров от Хасавюрта до Грозного мы преодолели меньше, чем за два часа. Мы ни разу не вышли из машины, не вынули из кармана паспортов. С нами ехала женщина на рынок в Аргун. Она везла полный багажник обуви. Багажник не открыли ни разу.
Езда через КПП — высокое искусство. В одном месте водитель по флагу определил, из какого города прибыла часть, обслуживающая блокпост. "Привет, земляки!" И поясняет нам: "У меня машина из Саратова". В другом месте просто очень медленно и уважительно проехал мимо занятого своими делами омоновца. В Аргуне сказал, что он из местного бара (очевидно, он когда-то привозил им выпивку). Иногда спрашивал: "Как дела, как служба? Ну, я поехал". А один раз заорал, указывая на меня: "Слушай, двести метров — женщину везем больную!"
После каждого блок-поста пассажиры хохотали. Но недолго.
Разумеется, основа отношений с федералами — чистая коммерция. К примеру, вчера сменился состав на одном из КПП. Наш водитель налаживал с ними отношения: подарил три пачки сигарет, проявил за свой счет пленку в Хасавюрте. Однажды, рассказывал водитель, он оставил дома свою кепку. Его не признали ни на одном блок-посту. Пришлось везде платить заново.
На обратном пути мы попали в пробку из-за бронеколонны. Ее очень тщательно проверяли. (Странно, что свои своих проверяют. Но, говорят, бывают и перестрелки между военными и омоновцами.) Наш водитель заплатил пятьдесят рублей, и нас пропустили без очереди.
Разные бывают случаи. Водитель указал нам на искореженный Москвич. Два дня тому назад водитель этого Москвича решил обогнать бронеколонну. Машину расстреляли. Погибли два человека.
Над дорогой летит вертолет. "Будет бомбить?" — спрашиваю я водителя. "Как прикажут," — отвечает он.
Водитель рассказывает, как он вывозил из Грозного свою семью перед штурмом города. Сначала нужно вывезти всех родственников. Это нелегко. Первую партию он вывез каким-то чудом в Хасавюрт, платя взятки на закрытых КПП. Вернувшись в Грозный, узнал, что КПП на границе с Ингушетией закрыт. А туда уехала вторая партия родственников. Приехал на границу. Взял этих родственников. Объехал КПП по полю. Переехал через противотанковый ров, подложив три доски. Когда наконец он вывозил свою семью, дорогу в Хасавюрт уже сильно бомбили. Но зато проезд по дорогам был свободный, блокпосты не работали.
Вместе с нами в Грозный ехал один чеченец. Он рассказывал нам про свою "футбольную команду — я тринадцатый, запасной". Я долго не могла понять, о ком он говорит. Оказалось — о своих сыновьях. Все они живут в подвале. Готовить приходится на спирту. Заливают его в большую пластмассовую емкость, до половины засыпанную песком, и поджигают.
Я спросила попутчика: "Где твоя жена?" Он ответил: "Повесилась в прошлую войну". Ислам, конечно, запрещает самоубийство. Говорят, что причина самоубийства женщины — почти наверняка изнасилование. По чеченскому обычаю, муж обязан бросить изнасилованную жену.
Накануне мы видели в новостях девушку-камикадзе. Она пыталась врезаться в блок-пост на машине, начиненной взрывчаткой. Видимо, это тот же самый случай.
В Грозном нам нужно встретиться с Зухрой. До войны она была заместителем главного врача Грозненской республиканской больницы. Как и многих других чеченцев, я спросила ее при первой встрече: "Нужна ли Чечне независимость?" Она ответила: "Я против независимости". А через несколько дней, в более подробной беседе, пояснила: "Я за сохранение чеченского народа. Если всех убьют, для кого тогда независимость?"
Зухра повезла в Грозный гуманитарную помощь. Мы хотим проведать ее, а заодно посмотреть на город, сфотографировать разрушения. Я вначале боялась делать фотографии в городе. Но оказалось, что военные не отходят от блокпостов. По крайней мере, я ни разу не видела милиционера или военного, просто идущего по улице, как в Москве.
Вот одно из первых впечатлений.
Нам нужен мир. Плакат на стене дома.
А это дом напротив.
Приезжаем на бульвар Дудаева.
Дудаев С. К. (1879–1920). Активный участник гражданской войны в 1918–1920 гг. Начальник штаба Терской областной группы красных повстанческих сил.
Говорят, что здесь, на северном Кавказе, Деникин положил треть своей армии за единую неделимую. Большевики поначалу дали Горской республике широкую автономию. Это была социалистическая республика с шариатской конституцией.
Вылезая из машины, утыкаюсь в надпись:
Меня и радует эта надпись, и удивляет.
Из дома, в самом деле, выходят люди. Указывают подъезд, где остановилась Зухра.
Мы с Зухрой обнимаемся. Но она не узнает нас. У нее отсутствующий вид.
Я бегу по двору, фотографирую, не обращая внимания на ухающие, глухие звуки. "Куда ты," — кричат мне люди, — "это же артобстрел!" Я подхожу обратно к дому. Выясняется, что утром на этом дворе ранило мальчика осколком в ногу, навылет. Нас просят подвезти его родственников к нему в больницу.
Больница выглядит очень благополучно. В окна вставлены стекла. Стены почти целые. (Столь целого дома я больше в Грозном не видела.) Мне поясняют: это не оттого, что больницу не обстреливают, а оттого, что ее постоянно восстанавливают. Новый вариант известной поговорки.
У больницы — колонка. Здесь берут воду.
Вывеска на больнице максимально нейтральна: "Российская федерация. Министерство здравоохранения Чеченской республики. Республиканский госпиталь ветеранов войн." Ниже расположено объявление "Рентген работает ежедневно, кроме: суббота, воскресенье."
В палате лежит мальчик, укрытый шерстяным одеялом (без постельного белья). Он очень бледен. Верная своему правилу, я прошу разрешения сделать снимок. Родственники не возражают, но мальчик категорически против.
Мне хочется что-то доброе сказать этим людям, но я не нахожу слов и тихо выхожу из палаты.
В коридоре вижу самодельную газовую печь.
Когда больного привозят, врачи не выясняют, есть ли у него деньги. Спрашиваю заведующую, платят ли зарплату. За последний год заплатили однажды. Правда, сразу за два месяца. Как же они тогда живут? Вероятно, им платят родственники раненых: у кого что есть, приносят. На эти же деньги делают ремонт, закупают лекарства.
Зухра говорила, что еще в советское время она никогда не тратила зарплату на еду. Здоровый обычай платить за лечение (у кого повернется язык назвать это взяткой?) выручает врачей и сейчас. Чеченцы, в отличие от русских, ничего хорошего не ждут от государства.
Операционный блок. Во время операций запускают движок, от которого работает оборудование.
Отмечаю чистоту в помещении. Наверное, пол протирают после каждого посетителя. Мне совестно, что я принесла столько грязи. Покидая больницу, вижу: люди перед входом моют ботинки в луже. А я не догадалась.
Едем дальше. Из окна машины я вижу маленькую лавку — домик на краю участка. Прошу притормозить и фотографирую надпись: "В долг не даем".
Как давать в долг, если завтра не с кого будет спросить?
Дороги в Грозном разворочены тяжелой военной техникой. Когда я перехожу улицу, в мои туристические ботинки грязь заливается через верх.
Светофоры тоже совсем плохи.
Мы долго вспоминали: был ли в Грозном хоть один действующий светофор. И наконец вспомнили. В городе нет электричества.
Все снимки в городе Грозном сделаны с 11 утра до трех часов дня. На тех кадрах, куда попало много неба, можно видеть, что там довольно сумеречно (в тот же день в Дагестане, в 80 километрах, была совершенно ясная погода). Говорят, что в Грозном темно всегда. Это оттого, что город расположен в долине. Сюда сползается дым от горящих по всей Чечне нефтяных скважин.
По дороге я видела факел над одной из скважин. Огромный столп пламени и вертикальный столб дыма над ним. Сфотографировать не решилась — слишком близко блокпосты. Хотя водитель наш говорил: "Да что тебе, снимай хоть на блокпосту!"
Это здание похоже на стройку, но до войны оно было совсем целым.
Подъезжаем к одной из главных площадей города.
Это — бывший памятник Ленину. От него сохранился только постамент и железный прут, укреплявший фигуру вождя.
 |
 |
Грозненский Дворец Пионеров.
Перед Дворцом Пионеров раньше был фонтан. Его я тоже фотографирую.
Когда мы возвращаемся к машине, водитель кричит: "Вы что, ребята, там же заминировано!" Я удивляюсь себе: как я боюсь блокпостов и как не боюсь мин. Кто-то из журналистов (видимо, Анн Нива) говорил: "Я не боюсь ФСБ. Я боюсь бомб." Воистину, каждый человек боится чего-то своего. Сеня, к примеру, не боится ни бомб, ни ФСБ. Зато боится темноты. И одиночества.
Вот и Центральный рынок.За две недели до нашего приезда рынок окружил ОМОН, продавцов выгнали, рынок разграбили и разгромили. Нескольких мужчин, которые пытились защитить свое имущество, убили. (В Хасавюрте мы говорили с родственницей одного из погибших.) Однако сегодня рынок прекрасно работает.
Предлагают довольно богатый ассортимент продуктов.
Есть посуда.
Есть ковры.
Есть обои.
Есть лаки и краски.
Несколько раз я покупала фотопленки.
По сравнению с Хасавюртом не хватает, правда, новогодней мишуры. Видимо, не пользуется спросом.
Около рынка останавливаются автобусы. Мы распрощались с попутчиком, отцом футбольной команды.
На этом автобусе написано: "Грозный".
Поблизости работают несколько кафе. В одно из них мы заходим. Там люди сидят у огня и слушают музыку. Рядом стоят столы, накрытые чистой клеенкой. Можно заказать себе любую домашнюю еду.
Поблизости работают несколько кафе. В одно из них мы заходим. Там люди сидят у огня и слушают музыку. Рядом стоят столы, накрытые чистой клеенкой. Можно заказать себе любую домашнюю еду.
Здесь же, в полуразрушенном домике, можно отремонтировать одежду или постричься.
Ателье Эдета. Ремонт и пошив одежды.
Парикмахерская. Мужская и женская.
Открыто.
Почти все вывески и надписи в Грозном сделаны на русском языке. Одна чеченка говорила мне, что даже письмо другому чеченцу она, скорее всего, будет писать по-русски. Сейчас существуют две чеченских письменности, на основе русского алфавита и на основе арабской вязи.
Вывески в Грозном — тема отдельного исследования. Самая частая и самая удивительная вывеска не попала в объектив. (Я фотографировала очень быстро и что попало.) Эта вывеска — "Прокат свадебных платьев". Но есть и другие.
Аптека. Кафе "Бизон".
Ксерокс. Парикмахерская Лолита.
Камера хранения. Что в таких условиях можно сохранить, я не знаю.
Яркиефосфоресцирующие буквы на доме — вывеска "Мясные деликатесы".
Филиал лечебно-оздоровительного центра Академии народной медицины.
Кроме вывесок, много надписей "здесь живут люди" или "здесь живут мирные люди".
Эта надпись — не совсем грамотная.
Эта — тоже: "Хозян жив. ЗАНЕТО."
Последняя надпись проясняет смысл всех остальных. Очевидно, те, у кого разбомбили дом, ищут себе новое жилье.
Я снимаю, один за другим, множество разрушенных домов. Есть дома-скелеты. Это железобетонные конструкции, из которых выбиты стены. Есть дома без перекрытий, без крыш, без стен. Пустые глазницы окон кое-где затянуты пленкой. Это обитаемые квартиры. Таких много. Непонятно, каким образом люди предохраняют себя от протечек дождевой воды через потолок, не защищенный крышей.
В доме возле Центрального рынка разрушены перекрытия.
Нас приглашают войти в подвал.
Там заканчивается ремонт.
На улице к нам обращается молодой человек. Это студент, он пришел пешком из педуниверситета. Он рассказывает нам, что при обстреле погибло четверо студентов, многие ранены. Откуда стреляли, конечно, неизвестно. Потом по телевизору сказали, что это боевики обстреляли пединститут. Говорят, однако, что у боевиков нет тяжелой артиллерии. И зачем им стрелять по школе, пединституту, жилому дому? При обстреле не погиб ни один из тех, кто носит оружие.
Экономически, федералы заинтересованы в том, чтобы стрелять по мирным жителям. Это безопасно, а если происходит стрельба, то вместо обычного довольствия солдаты получают боевые, девятьсот рублей в день. Не зря мы часто слышим по радио, что "ведется беспокоящий огонь по горно-лесистой местности." О беспокоящем огне по городской местности просто не сообщают.
Мы попытались проехать в сторону пединститута. Блокпост. У нас паспорта с московской пропиской.
— Журналисты, что ли?
— Да нет, что вы, какие журналисты, — говорю я и прижимаю к себе рюкзак с фотоаппаратом. Рассказываем свою версию, зачем приехали. Паспорта уносят к начальству. Томительное ожидание. Пропустили...
Встречные пешеходы говорят нам, что в район педуниверситета не пускают никого. Мы поворачиваем и пускаемся в долгий объезд, чтобы не возвращаться через тот же КПП.
Возвращаемся на Дудаева. В одной из квартир собрались человек пять мужчин и женщин. Они молятся. Мы выходим на улицу, не хотим мешать.
На улице разговариваем с какой-то женщиной. Она рассказывает, как ее отца разорвало вакуумной бомбой. Потом останки соскребали с деревьев. Хоронили его трижды, но никак не могли найти грудную клетку. Только весной нашли. Она попала в ванну с цементом. Четвертые похороны были последними.
Выходит Зухра и зовет нас в дом. Она уже отошла, успокоилась после обстрела. Извиняется, что не узнала нас.
В доме плачет учительница. Это ее сына двенадцати лет утом ранило осколком в ногу. Она рассказывает своим соседкам о том, как прошел ее школьный день.
Первый урок, второй класс. Чтение. Начинается обстрел. Спускаются к подвалу. Ключ от подвала потеряли. Дети по очереди пробираются через окно. Учитель физкультуры выламывает дверь. Наконец все дети в подвале. По улице бегут родители, хотят забрать детей. Выкрикивают имена. Неразбериха. В школе тысяча детей, как можно вызвать ребенка по имени? "Вызывайте по фамилии!" Кто-то из детей вышел. Падает еще один снаряд. Угол школы снесло. К счастью, никто не пострадал. "Родители, приходите после обстрела!"
После обстрела досрочно объявили каникулы.
Рассказывая нам о детях, учительница плачет: "Зачем они стреляли по школе? Чем дети виноваты? Почему не предупредить, что будет обстрел, мы бы уроки отменили". Другая чеченка ее утешает: "Чего ты плачешь? Ведь им только и надо, чтобы мы руки опустили. Ну-ка ешь, прекрати плакать. Все живы остались. Сын твой в больнице. Вот Сеня с Машей там были. Говорят, там чисто, хорошо. Он поправится". Учительница вытирает слезы.
Нас зовут сходить на другую сторону проспекта. Там при обстреле погиб старик, его жена и дочь доставлены в больницу.
Мне неловко любопытствовать при чужом горе. Я представляюсь журналисткой. Требуют удостоверение. (Нелепость, по-моему. Что им, аккредитацию от Ястреблжецкого подавай?) Отвечаю, что журналистское удостоверение иметь с собой опасно — не пропустят на блокпостах.
В этот дом угодил артиллерийский снаряд.
Возле него стоит жигуленок. У машины выбило стекла взрывной волной.
В доме разломаны стены.
Везде валяются куски штукатурки. Шкафы рассыпаны, как карточный домик.
Диван залит кровью.
Около покойного плачут родственники. Его лицо открывают, чтобы я могла сделать снимок.
Привозят из больницы дочь старика, девушку 19 лет. Ее голову побрили в больнице, чтобы делать операцию. Но было уже поздно.
Подруги плачут: "Она еще жизни не видела, нецелованная была." Рассказывают о том, какая она была хорошая.
Мужчины шепчутся: "Сколько можно, надо идти воевать. Так нас всех перестреляют."
"Напишите им, как мы тут живем!" ≈ этими словами нас провожают в Грозном все.
Как они там живут? Уезжая, мы захватили с собой женщину и девочку 14 лет. Они ехали в Хасавюрт покупать кашимировое пальто.
Война не привносит в жизнь людей ничего нового. Изменяется только пропорция между жизнью и смертью. Процессы разложения ускоряются во много раз. Когда видишь в Грозном ребенка, удивляешься. Почему он еще не состарился?