В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году меня не было на свете. Мой папа сам спаял приемник, и солнечным августовским днем услышал сообщение радио "Свобода" о вводе танков в Чехословакию, осмелившуюся строить "социализм с человеческим лицом", не оглядываясь на Кремль.
Зато в ноябре восемьдесят девятого я была в Праге, сидела в том самом подвале на Вацлавской площади, где размещался Гражданский форум. Помню, как туда принесли большую коробку с галстуками — для новых министров, которые всю жизнь ходили в свитерах и работали истопниками, уволенные со всех должностей, которые они занимали до шестьдесят восьмого. Потом пришли и сами министры, веселые люди в новеньких пиджаках.
А потом я пошла гулять. На узких улицах Праги — оживленное движение. Вдруг все машины остановились. Над улицей распахнулось окошко. Из него высунулись два человека и стали чем-то стучать по бутылкам, которые держали в руках. Водители засигналили, трамвай зазвенел. А прохожие достали из карманов связки ключей и звонили этими связками. Достала из кармана ключи и я.
Потом мне объяснили, что пятиминутный шум, в котором я участвовала, был заменой запланированной на это время всеобщей забастовки. Поскольку требования Гражданского Форума удовлетворили, необходимость в забастовке отпала. А позвонить ключами — это значит намекнуть на то, что человек говорит глупость. Ключи — символ шутовских бубенцов. Можно было, к примеру, на партсобрании погреметь связкой ключей — и все тебя понимали.
"Вот бы и сейчас позвонить ключами — и война рассеется, как страшный сон..." — так думаю я, стоя на перроне в Кизилюрте. Декабрь 2000 года. Я первый раз в Дагестане. Рельсы, чистенькие домики у железной дороги, запах паровозного дыма и совсем не зимнее тепло напоминают мне Чехию, — "Могли бы люди и здесь хорошо жить. Климат тут ничуть не хуже чешского. Только вот война. Чеченский шестьдесят восьмой год... Он наступил не так внезапно, длится много дольше и унес много больше жизней. Человеческое ли у него лицо? Это мне предстоит узнать".
Кому-то, наверное, моя аналогия покажется кощунственной. Но московские милиционеры почему-то называют чеченцев чехами. И потом — чехи отпустили словаков также мирно, как чеченцы отпустили ингушей.
И еще одна кощунственная аналогия. Читая Толстого, не можешь отделаться от ощущения, что Хаджи-Мурат — это русский князь, едущий за ярлыком в ставку татарского хана. Так что наши предки — тоже немножко сепаратисты.
Но пора вернуться к действительности. Нужно выгружать багаж из багажного вагона, а то поезд скоро уйдет. Сеня сбрасывает тюки на землю. Это подержанная одежда, собранная москвичами, плюс дешевые детские сапожки, закупленные оптом. Продукты мы купим в Хасавюрте. Так дешевле, чем везти из Москвы.
Деньги хранятся у Иры, бухгалтера Форума Переселенческих организаций. Она-то как раз категорическая противница любого сепаратизма, в том числе и чеченского. Ее можно понять. В 1989 году ей, армянке, пришлось с тремя детьми бежать из Баку. Потом в Москве она очень много работала. С утра — дворником, ради квартиры. Днем — кассиром, ради пропитания. Вечером — бухгалтером в Форуме переселенческих организаций. Ради того, чтобы помочь другим таким, как она.
Человеческому горю нет предела. У Иры, слава Богу, дети живы и здоровы. А вот Зухре пришлось вывозить из Грозного в Москву парализованную дочь. Так совпало, что дочь парализовало после известия о взрывах в Москве.
Зухра возит гуманитарную помощь тем, кто остался в Грозном. Им еще хуже, чем ей.
Приходит таксист и расхваливает дачу в горах: форель руками ловить можно. Но нам не нужно такси. Ира и Зухра заказали грузовик. Четыре грузчика перетаскивают в него коробки с одеждой и обувью.
Сорок километров до Хасавюрта снабжены пятью КПП. На одних КПП водитель здоровается по-русски, на других говорит: "Салям Алейкум". Ира показывает документы на груз. Дагестанский милиционер хорошо относится к нашей миссии: "Спасибо, вы очень нужное дело делаете".
В Хасавюрте нас встречают Райзат, Зулпа и Зулай, сотрудницы "Материнского очага". Они обнимают нас, по чеченскому обычаю так здороваются.
Выгружаем вещи. Они целиком заняли большую комнату. В офисе есть еще три маленькие комнатки. Там стоит оборудование, предоставленное фондом Сороса: компьютер, принтер, ксерокс и факс.
В офисе нас кормят запоздалым завтраком. Сами хозяева постятся, "держат уразу". Нам объясняют, что идет священный для мусульман месяц Рамазан. В конце поста будет праздник Ураза-Байрам. В этот день принято посещать родственников и дарить подарки. Федералы обещают закрыть Грозный на праздники. Беженцы надеются, что этого не произойдет.
Я выхожу прогуляться. Возле офиса — маленький рыночек. Владелец земли (он арендовал ее на пятьдесят лет) сдает торговые места по три рубля в день.
Я смотрю на хлеб и вижу проезжающий по дороге БТР. Смешной был бы кадр. Но, пока я достаю фотоаппарат, БТР уже уехал. Ну ничего. Сфотографирую хотя бы хлеб. Черного хлеба здесь не употребляют, зато белого есть очень много разновидностей. Две основные — "чуду" и "кирпич". На заднем плане — грузовик с солдатами.
Вдоль дороги выставлены бутыли с конденсатом. Его заливают в бензобак вместо бензина. В Дагестане 10 литров конденсата стоят 60 рублей. В Чечне я видела конденсат по 50 рублей, но, говорят, в Грозном можно договориться по 40 или даже 35. За морем телушка — полушка, да рубль перевоз.
Нефть в Чечне и раньше залегала неглубоко, а после первой войны еще поднялась. Достаточно вырыть яму глубиной 14 метров — и черпай ее ведром. Потом нефть перегоняют на мини-заводах, чтобы получить конденсат. Зухра рассказывала нам, что у ее знакомых погибла девочка 9 лет. Ее ранило осколками. Это сосед уснул возле своего мини-завода, и перегонный аппарат взорвался.
"Улица названа в честь известного композитора, поэта и певца свободы Кавказа Имама Алимсултанова". Загадочная надпись. Потом мы узнали, что Имам Алимсултанов бывал в горах у боевиков. Его убили в Одессе, во время гастролей.
"Нет — геноциду вайнахов!" Замазанная надпись на доме.
Какой-то таксист помогает мне расшифровать надпись. Поясняет, что вайнахи — это чеченцы и ингуши. Таксист — чеченец. Ругает Россию и требует независимости. Говорит, что война выгодна богачам и евреям. Я фотографирую его. Он обижается и начинает кричать, что я из ФСБ. Я обещаю уничтожить фотографию и беру за правило не фотографировать никого без разрешения.
Возвращаюсь в офис. Там идет сложный разговор. Пятеро сирот из одной семьи раскиданы войной по разным деревням. Хотят собраться вместе, но кто возьмет такую ораву?
Беженка Тамара хочет взять сирот к себе. Ее отговаривают, ведь у нее на "точке" плохие условия для детей.
Вечером Райзат бранит Тамару. У нее куска сахара нет, а она на пятерых детей замахнулась. Безответственно. Но все мы признаемся в том, что прикидывали в уме, как разместить в своей квартире этих бедолаг. Хотя я, к примеру — как бы стала воспитывать чеченских детей, не зная ни чеченского языка, ни чеченской культуры? Не говоря уж о том, что им опять же нечего было бы есть. Такая вот безответственность...
Мы сидим в гостиной у Райзат. Ради нас ее муж открывает бутылку водки. Это мусульманам не положено, особенно в пост. Но раз гости из России — их непременно нужно угостить.
Гостей принято всячески опекать. Но чтобы опека не утомляла, она продолжается только три дня. На четвертый день Райзат скажет мне: "Покорми Сеню сама, яички в холодильнике," — и уйдет на работу.
Мы разговариваем с мужем Райзат. На последних выборах он голосовал за Басаева. С нескрываемым раздражением он рассказывает:
— Мы бы выбрали Басаева, если бы не это ОБСЕ. Они ведь, как входишь на участок, брызгают тебе на руку чем-то малиновым. Целые сутки невозможно отмыть. А если бы не они — мы бы точно Басаева выбрали.
Я углубляюсь в размышления о том, что такое демократия.
— А может, оно и к лучшему, — говорит он, с минуту подумав, — сейчас бы я, наверное, за Масхадова голосовал.
Я спрашиваю Хасана о независимости. Он за независимость, недаром они с Райзат назвали младшего из своих пятерых сыновей Джохаром. Но сейчас он хочет, чтобы хоть кто-нибудь победил. Лишь бы люди перестали гибнуть.
Хасан рассказывает:
— В семидесятые годы ведь как было. Вот молодой чеченец задумал жениться. Он едет в Россию, работает там на стройках. Приезжает и строит свой дом. А без дома как жениться?
Сеня спрашивает Хасана:
— Этот дом ты сам построил?
— Я построил.
— Вот если бы в Москве такую квартиру строили, то комнаты сделали бы меньше, а потолки — выше.
Потолок и правда очень низкий. Можно достать рукой, не вставая на цыпочки.
— Сейчас расскажу. Советская власть запрещала строить двухэтажные дома. Это у меня был подвал. А подвал не может быть выше, чем метр двадцать от земли.
Я встреваю в разговор:
— Когда советская власть кончилась, лучше стало или хуже, по-твоему?
— Мы, нацмены, не удивились рыночной экономике. У нас еще в семидесятые годы так было: я купил, где много — и продал тому, кому нужно. Я добро делаю, когда торгую. Так мне кажется. А что сажать перестали за спекуляцию — это спасибо.
— То есть при Дудаеве хорошо жили?
— При Дудаеве у нас налогов никаких не было. Так вот вся Чечня была один большой рынок. Пять чеченских женщин нанимают самолет, привозят из Эмиратов товар, продают во все соседние области и республики. Богато жили при Дудаеве.
В заключение Хасан читает по памяти стихотворение:
Чечня мала. Она лежит на карте,
Как родинка на теле у Земли.
Ее геройство прославляли нарты,
И победить монголы не могли.
Там, высоко в горах, под лунными бровями,
Скрестив глаза, кинжалы и штыки
Чеченцы дрались яростно с врагами
Встречая грудью царские полки.
Много горцев в битвах смертных пало,
И немалые вдаль умчались воды,
На устах царей в скупом похвале
Чеченец слыл мерилою свободы.
На следующий день Ира и Зухра уходят закупать продовольствие для Грозного. У Зухры есть грозненская прописка, завтра она уедет, сопровождая груз. Из всего, что привезено из Москвы, две трети уедет в Грозный, остальное останется в Хасавюрте. Для Хасавюрта будет еще одна закупка.
Мы с Сеней остаемся выслушивать невеселые повести о произволе российских военных. Люди подавлены. Но вот что удивительно. Стоит завести разговор о том, как жить дальше: нужны ли российские войска в Чечне, нужна ли Чечне независимость — люди загораются, сегодняшние беды отступают. Говорят разное. Говорят аргументированно. Чувствуется, что спорят об этом не первый раз.
Приходят два человека из аппарата Кадырова. Они убеждены, что беженцам нужно возвращаться в Чечню, иначе стрельба никогда не прекратится. Они приехали просить у Райзат списки беженцев. Но Райзат не хочет дать списки. "Поедем со мной на точку. Если беженцы мне разрешат дать списки, я дам". Они обижаются, что им не доверяют. Но Райзат непреклонна.
На вопрос о независимости Чечни реагируют по-разному. Один из них, житель Надтеречного района, говорит: "Не надо этим альпинистам никакой независимости. Пусть пришлют из Москвы кого-нибудь". Интересуемся, кого из промосковских чеченцев он хотел бы видеть во главе Чечни. "Да мне все равно, кого пришлют. Главное — чтобы пошли деньги на восстановление".
Второй чеченец (в разговоре он постоянно сбивается на чеченский язык) настроен менее решительно. Он считает, что независимость не нужна, но главу Чечни должны выбирать жители республики.
Они жалуются, что у них бывают трудности на блокпостах (то есть им не вполне доверяют российские военные). Ира говорит им: "Не секрет, что вас едва ли поддерживает пять процентов населения республики. Дайте людям реальную помощь, чтобы люди вам поверили. Например, договоритесь с Дагестанскими властями, чтобы они официально признали беженцев из Чечни и дали им статус вынужденных переселенцев". Люди Кадырова соглашаются с оценкой ситуации, но их цели, похоже, противоречат Ириным.
Когда мы были в Хасавюрте, беженцы из Чечни получили гуманитарную помощь от Датского Совета по беженцам. В Дагестане помощь выдавали впервые. Мы поехали посмотреть, как происходит раздача.
Первое, что мы видим — это очередь. Когда мы представляемся, беженцы окружают нас. Они выражают недовольство работой Датского Совета. "Одна буква в фамилии не совпала — не дают помощи. А в Шали вообще все украли местные власти".
Списки получателей помощи вывешены на заборе напротив дома, арендованного для раздачи продуктов.
Там же — объявления: "Мука — 5 кг. Сахар — 1кг." Это норма на одного члена семьи. "Датский Совет по беженцам приносит извинения всем, тем кто получает гуманитарную помощь на пункте N1 (А-К) ул. Кооперативная, 16. Масло Вы получите в следующем завозе дополнительно к основному рациону".
Протискиваемся внутрь двора, где происходит раздача. Паспортные данные человека сверяются со списками. Ему выдается квиток с указанием объема помощи, которую нужно выдать на его семью. Он подходит со своим мешком получать муку.
Мука пересыпана в детскую ванночку. Оттуда ее черпают ведерком. Одно ведерко — пять килограммов.
Сотрудники Датского Совета объясняют нам, что один из 14 грузовиков (в нем как раз и было постное масло) сломался и застрял в Чечне. Для него одного федералы не дают сопровождения. Ждут следующего завоза, чтобы охранять все сразу. Меня, впрочем, поражает сама мысль везти что-то в Дагестан через Чечню.
С паспортными данными действительно строго. Помощь раздается во многих населенных пунктах в Чечне и в Дагестане. Бывали случаи, что один человек получал помощь в 13 местах. Поэтому теперь списки заносятся в компьютер и проверяются. Беженец может получить помощь только в одном месте.
Исходная идея Датского Совета состояла в сотрудничестве с местными администрациями. Обычно это не удавалось: администрация требовала полностью передоверить ей распределение помощи. В Шали что-то подобное и произошло. Бывало и такое, что представитель местной администрации вставал с мешком у ворот дома, снятого для раздачи, и отчерпывал у каждого выходящего кружку муки "для грузчиков". Хотя с грузчиками давно расплатился Датский Совет.
В уставе большинства международных организаций прописана только работа с беженцами. Если человек находится у себя дома, о нем должно позаботиться родное государство. Датский Совет — одна из немногих организаций, раздающих помощь в Чечне. "Мы считаем, что если у человека разбомбили дом, и он перебрался на соседнюю улицу — все равно он является беженцем".
Возвращаемся в офис. Зулай зовет нас к себе в гости. Мы идем. У Зулай в доме живут две красавицы, дочь и невестка. У нее есть видеомагнитофон. Нам показывают три фильма о деятельности "Материнского Очага".
Первый фильм — об открытии организации в июне 1999 года. Все выступающие говорят о новой войне, как важно ее не допустить. Депутат дагестанского парламента, чеченец, говорит еще и о том, что женщины должны слушаться мужчин, "как всегда было у нас на Кавказе" (организация-то во многом женская).
"Материнский очаг" многое делает для детей чеченских беженцев. Например, удалось договориться о том, чтобы им позволили учиться в школе, несмотря на отсутствие статуса вынужденного переселенца. Нам показывают фильм о летнем детском лагере, в который детей беженцев пригласили Солдатские матери Нижнего Новгорода.
И другой фильм, в нем рассказывается о том, какой праздник удалось устроить прошлым летом в День защиты детей. Этот праздник финансировала религиозная организация Асана. Райзат собирается сделать такой же праздник на Новый Год. Ира обещает оставить часть денег на новогодние подарки для детей.
В фильме о празднике есть такой момент. Желающим предлагают выступить,
спеть песенку. На сцену выходит девочка лет десяти, и поет:
Наши парни не раз
Погибали в бою,
Умирали не раз
За Отчизну свою.
Автоматы в руках,
И улыбка в губах,
И на смертных одрах
Слышно: бог — лишь Аллах.
Но не забудет Чечня
Милых парней,
Духом не павших,
И жизни отдавших
За счастье на нашей земле.
Райзат говорит, что она очень испугалась, когда услышала эту песню. Ведь на празднике присутствовало Хасавюртовское начальство. Но никакого скандала не было.
Идем обратно в офис. Впереди — фасовка продуктов для раздачи в Хасавюрте. Ведь сахар и рис закуплены оптом, мешками. А раздавать будем по два килограмма. Фасовка проходит организованно. Работаем без лишних движений и без суеты. После каждых двух мешков — "рекламная пауза". Зулпа и другие женщины танцуют. У нее такие гибкие и красивые руки... Во время работы поют. Для меня эти песни непривычны. И вот беда, только я привыкаю к строю песни — Зулпа и Зулай прерывают пение и безудержно хохочут. Я жалуюсь на это и требую помилосердствовать. При следующей песне они уже не смеются, и я понимаю, что это молитва.
В каждый пакет кладут два килограмма сахара, два килограмма риса, две банки сгущенки, литр постного масла и две пачки чая. Пакеты складываются в углу друг на друга; высятся, как гора. Но какая это малость для такого множества людей...
Назавтра Ира и Райзат отправляются по точкам, раздавать продукты и вещи беженцам. Ира будет лично выдавать беженцам собранные в Москве вещи, обувь для детей, продуктовые наборы. Мы не идем с ними, мы хотим съездить в Чечню.
В офис приходят беженцы из дальних дагестанских сел. Они берут продуктовые наборы на всех детей-сирот своего села. Потом ответственный из этого села привезет ведомость с подписями получивших помощь.
В одни села отправляют продукты, в другие — детские сапожки.
Беженцы много и искренне благодарят москвичей за присланную помощь. Говорят, что русские — самый добрый народ (в войне, как правило, обвиняют евреев, благо их тут никто никогда не видел).
Но мне стыдно от этой благодарности. Ведь люди оказались на улице не из-за стихийного бедствия или квартирного мошенничества. Их дома разрушила армия моей Родины. Как случилось, что мы, наследники Андрея Рублева и Федора Достоевского, несем в Чечню смерть и разорение?