В Дагестане нелегально находятся около 14,5 тысяч беженцев. Некоторые из них живут у родственников или снимают жилье. Самые бедные находятся на "точках". Точка компактного проживания — это самозахваченное производственное помещение, приспособленное беженцами для жилья. В прошлый приезд Лидия Графова (координатор Форума Переселенческих организаций, а также акции "из рук в руки" в рамках которой мы привезли чеченским беженцам помощь от москвичей) добилась от местных властей обещания, что беженцев оттуда не выселят до весны. Беженцы исправно платят за газ. Отопления, воды и канализации нет. Мы решили побывать на одной из "точек", заброшенном УПТК.
Едем на маршрутке. Долго блуждаем по заброшенному промышленному району. Задаем встречным вопросы, на которые они затрудняются ответить. Наконец, видим признаки жизни.
Бледные дети встречают нас. (В Москве такие дети бывают в очень бедных многодетных семьях.) Они зовут взрослых.
Подходит беженка. Она говорит, что у нее на КПП отобрали паспорт, и теперь она не может вернуться в Чечню к своим пятерым детям. Она плачет тихо и горько.
Комнаты беженцев производят впечатление тепла и уюта, хотя все сделано из подручных средств.
Так выглядит комната, в которой еще не поселились беженцы.
Заглядываем в комнату. Там сидит очень чистенькая старушка со светлыми волосами и круглым лицом. На ней очки, сделанные по моде семидесятых. Встретив на улице, я скорее приняла бы ее за финку, чем за чеченку. Впрочем, чеченцы бывают очень разных мастей. Старушка улыбается. Рассказывает медленно и внятно, аккуратно подыскивая русские слова.
Она просидела в подвале в Грозном все время штурма. Ей повезло больше других — в подвал были выведены трубы отопления. Еще до штурма по городу ходили сантехники и всем желающим приделывали краны в подвалах. Так она и ее соседи спасли себя от жажды. Они не могли выйти из подвала десять дней. Из соседнего подвала женщина выползла за водой к ближайшей луже. Но была убита.
Я спрашиваю старушку:
— Как Вы считаете, нужна ли Чечне независимость?
— Конечно, — отвечает она. Мы ведь мусульмане. У нас совсем другие суды должны быть. Мы не можем жить по вашим законам.
Я прошу разрешения сделать снимок, но старушка не хочет.
У этого чеченца сын женат на русской. Он и его жена не хотят независимой Ичкерии. Они хотят, чтобы чеченцы выбирали себе начальство, сами устраивали свою жизнь &8212; но в составе России. Они считают войну ошибкой.
Жена рассказывает, что она вернулась в Чечню в 59 году. Ей было пять лет. На всю жизнь она запомнила грузовик с красным флагом. Он привез солдат с автоматами. Солдаты освободили дома чеченцев от новых жильцов, поселившихся туда в сорок четвертом.
Еще одна комната. Здесь живет бывшая актриса. Высокая статная женщина. Она голосовала за Басаева и даже поддерживала его рейд в Дагестан: "Он пошел защищать ваххабитские села. Если мусульманин позвал мусульманина, то грех не помочь". Такую позицию мы встретили только однажды.
Эта беженка не знает, кому желать победы. Только бы поскорей кончилась война. С ностальгией вспоминает прошлое.
— В советское время так хорошо было. Все народы дружили. Никто никого не обижал. Нет, при Чайкине плохо жили. Вот при Завгаеве — хорошо.
— А при Дудаеве?
— Да что там он правил? Без году неделя. Нет, при Дудаеве тоже хорошо жили. Мирно.
— А русских не обижали при Дудаеве?
— Дудаев никогда против русских не высказывался. Бандиту, конечно, проще на русского напасть — за него мстить некому. У нас у всех родня, помогут, если надо.
— А в суде русского и чеченца одинаково защищали?
— Это уж точно. Бандита ведь нужно наказать. Какая разница, кого он ограбил.
Еще один беженец. Он болен туберкулезом. Спрашиваю его:
— За кого ты голосовал на выборах?
— Я за Масхадова голосовал. Я и сейчас его поддерживаю. Только что ж он порядок-то не навел?
Женщины вступаются за Масхадова:
— Кто бы сейчас воевал-то, если бы, к примеру, Масхадов с Басаевым разобрался?
— Может, если разобрался бы, так сейчас и воевать не пришлось бы...
— А что Лукин сказал, уходя с переговоров? "Мы еще вернемся".
Я спрашиваю:
— А в независимой Чечне наведете порядок? Поприжмете своих бандитов?
— Постараемся. Сможем, думаю.
Этот беженец тоже голосовал за Масхадова. Он продолжает разговор о безопасности российских граждан от чеченских бандитов.
— Посмотрите: человека украли в Москве, везут через всю Россию в Чечню. В дороге их никто не ловит. А Чечня виновата, не борется с преступностью. Я думаю, наши страны должны сотрудничать в этом. Каждое правительство — на своей территории.
Прощаясь, беженцы дают нам удуговскую газету "Кавказский Вестник":
— Почитайте, здесь правду пишут.
Мы возвращаемся в "Материнский очаг". "Материнский очаг" — это правозащитная организация дагестанских чеченцев. Она создавалась с самыми широкими целями (юридическая помощь населению, работа с молодежью, борьба с наркоманией, экологические проблемы). Но сейчас эта организация исключительно помогает беженцам. Местные милиционеры ее не любят и называют "Материнские овчарки".
Там тоже собрались беженцы.
Беженцы настаивают, чтобы Сеня сел. Ему неловко сидеть в присутствии женщин. Я уговариваю: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Но мне, конечно, легче — нужно просто вставать, когда в комнату входит мужчина.
Один из беженцев — немец. Он показывает нам документ на получение единовременного пособия беженца в размере 84 рублей.
Он родился в ссылке (немцев в войну депортировали первыми). Претерпел множество издевательств в России, как "фриц" и "фашист". В Чечню приехал в 1986 году. "Здесь я наконец обрел Родину. Им все равно, француз я или китаец. Я — человек".
Здесь он принял Ислам. Врач-фитотерапевт, он практиковал без лицензии, но имел обширную клиентуру. Однажды ночью (это было между войнами) его потребовали к больному в дальнее горное село. Он не привык отказывать, собрался и сел в машину. Его украли. "Я не скажу, что меня украли чеченцы. У бандитов нет национальности". Ему удалось бежать. До сих пор лечит людей. Со слезами перечисляет своих пациентов, убитых федералами. "Я их не для того лечил. Я хотел, чтобы они жили".
С большим трудом ему удалось добраться до ближайшего немецкого консульства (по пути много раз задерживали за чеченскую прописку). Подал на германское гражданство. "Если мне откажут, я осяду в Чечне. В Россию ни за что не поеду".
Этот немец говорит, что чеченцы могут устроить свою жизнь только сами. "Плохо или хорошо я живу со своей женой, плохо или хорошо я воспитываю своих детей — сосед вряд ли сможет мне помочь".
Замечу от себя, что слово "сам" вовсе не означает "один против всего мира". Любителям строить бетонные заборы по всей границе Чечни и России можно посоветовать сначала обдумать, как существовала бы Россия, если бы страны Европы отгородились от нее бетонным забором.
Этот беженец, старик, помнит депортацию. В сорок втором году его выгнали с фронта. Он вернулся в свое село, был ответработником. В сорок четвертом их собрали и зачитали указ о высылке. Объявили, что каждый, кто скажет слово по-чеченски, будет расстрелян. Людей посадили в вагоны для скота и вывезли. Старик особенно подчеркивает, что депортация прошла организованно, не спровоцировала беспорядков.
Старик считает, что русским ни в коем случае нельзя уходить из Чечни. Тогда не будет порядка, а без порядка невозможна справедливость. Я ловлюсь на стандартной логической ошибке, спрашиваю:
— Вот в 44 году был порядок. А разве депортация была справедливой?
Старик резонно возражает:
— Депортация была несправедливостью. Но без порядка справедливости все равно не может быть.
Старик рассказывает:
— Однажды я собрал односельчан, и мы пришли к русским. Я им сказал, что у них слишком много начальников, им нужно одного назначить. А то ведь у них там девять начальников, и каждый сам за себя воюет. А кто лучше будет воевать: дракон с девятью головами и одним телом, или с девятью телами и одной головой? Ясно, с одной головой! И еще я им предложил, чтобы нам дали оружие. Мы будем обороняться от басаевцев. Но оружия нам не дали. А вечером нас показали по телевизору. Мы разъехались по разным селам, прятались. Боялись мести Басаева."
Когда беженцы спрашивают меня о настроениях в Москве, я цитирую прохожих у антивоенных пикетов: "Вот вы тут за свободу Чечни выступаете, а ведь там нашим мальчикам головы режут". Ответ чеченцев всегда один и тот же, и всегда меня поражает: "Нет, контрактникам — может быть. А вот срочникам — никогда. Они ведь на наших детей похожи". В самом деле, еще недавно дети чеченцев служили в российской армии. Может быть, даже воевали с афганскими моджахедами...
Сейчас из Чечни не призывают, но дети дагестанских чеченцев в возрасте от 16 до 25 лет живут без паспортов. Не хотят идти в российскую армию...
Я разговаривала с одним дагестанским чеченцем. Ему 20 лет. Его постоянно хватает дагестанская милиция. У него нет паспорта,он не может учиться и не может устроиться на постоянную работу.
Из этого правового тупика есть один выход — пойти воевать. Но пока мальчик слушается матери, которая хочет сохранить его для мирной жизни.
Он спросил меня:
— Я никак не могу понять: зачем ты приехала сюда?
— Я хочу понять, что происходит. Отчего, например, в Чечне воровали людей?
— Кого-то ради выкупа. За долги много воровали.
— Как за долги?
— Ну, когда взял долг и не хочет возвращать.
— Разве это способ?
— А как быть? Тогда никому в долг не дашь, все равно не вернут.
— В Москве эта проблема решается похожим образом: человека "ставят на счетчик", то есть обещают убить, если он не заплатит. И это тоже плохо, по-моему.
— Моя родственница задолжала другой женщине тысячу. А когда пришло время расплачиваться, у нее не было чем возвращать. Та тетка пришла и стала требовать долг. А эта стала кричать. Ну, женщины, сама понимаешь. "Я, — говорит, вообще у тебя не брала". Та знала куда пойти. Они ей сказали: "Хорошо, тебе — тысячу, нам — сорок девять".
— И украли ее?
— Нет, украли моего отца. Он оказался самым старшим среди ее родственников. Приехали, предложили выгодную сделку. Отец взял с собой друга для безопасности. Потом этот друг приехал домой и сказал, что отца захватили и что требуется выкуп.
— Ты знал об этом?
— Мне тогда шестнадцать лет было. Считается, взрослый. Я пришел домой, а там весь тейп сидит, человек сорок мужчин.
— Это весь тейп?
— Не весь, конечно. Только ближайшие родственники. Базар жуткий. Я не сразу понял, что происходит. Кричат. Предлагают купить автоматы, отбить отца. Тут, к счастью, нашлась умная голова: "Пока отбивать будем, его пристрелят, и все". И тут что-то со мной случилось. Сам не знаю, как это вышло. Я встал и говорю: "Мне надо вместо отца к бандитам поехать, а отец пока деньги пусть достает". Тут тишина наступила. Все молчат. Только старший в роду и говорит: "А ведь он правильно сказал".
— И отца обменяли на тебя?
— Да. Меня на машине привезли. Долго ездили туда-сюда. Они проверяли, что за нами хвоста нет. Я отца видел, как его отпускали. А меня забрали. Возили каждый день в другое село. Кормили хорошо и держали нестрого. Поначалу.
— Ты не пытался бежать?
— Трижды пытался. Первый раз в туалет повели меня, а там крыши не было. Я наверх выбрался — и в соседский двор спрыгнул. Соседка спрашивает: "Мальчик, ты что здесь делаешь?" Я говорю: "Вы курицы нашей не видали?" Она на меня: "Проваливай отсюда, нет у нас твоей курицы!" Ну, я вышел на улицу. Ходил, ходил по селу, и прошел опять мимо своей калитки.
— После этого строже стали держать?
— Да. Раньше почти не охраняли, а тут охранять стали. Но я все равно нашел способ. Когда в машине остался один, попытался удрать. Хоть машину не умею водить. Нажал на газ, а машина на заднем ходу стояла. Врезался в чью-то Ниву. Они мне говорят: "Ну, твоему отцу еще пять тысяч, за эту Ниву".
— А третий раз?
— Третий раз я на крышу залез, и сидел там до темноты. Они по всему селу искали, а на крышу не посмотрели. Я ночью слез с крыши и пошел тихонько. Но не смог добраться до Хасавюрта. Денег не было на такси. Сейчас бы я добрался бы. Хоть куртку в залог бы дал. А тогда досидел до утра. А как стал в автобус садиться — тут они с автоматами меня и взяли.
Тут пришла мать молодого человека и разговор прервался. Я могу домыслить, что всей суммы они не собрали. Я знаю только, что теперь молодой человек на свободе.
Многие беженцы рассказывают о зачистках в их селах. Все говорят примерно одно и то же. Во время зачистки изымаются драгоценности. Могут подкинуть гранату, нужно внимательно следить за солдатами. За чеченца, захваченного в заложники федералами, в качестве выкупа требуют автомат. Федералы сами же продают оружие, сами и принимают его обратно у местных жителей. Говорят, чтобы купить автомат, в большом селе хватает собрать по десять рублей со двора. Прикидываю: выкуп ≈ около ста долларов.
Но это если человека не успели отправить на фильтрапункт. Там выкуп больше. А из фильтрационного лагеря даже тело забрать для погребения стоит тысячу долларов. Умершим заключенные вкладывают в рот записки, на которых написаны имена сокамерников.
Среди беженцев я почти не видела мужчин средних лет. Я не спрашивала у женщин средних лет, где их мужья. Я спрашивала, что бы они сделали, если бы в их село пришел боевик. Все в один голос говорили: "Прибегу с другого конца села, чтобы его покормить". Даже те, кто высказывались против предоставления Чечне независимости. Одна из беженок сказала: "Когда наших мужчин убьют, мы пойдем воевать вместо них".
У одного беженца я все-таки спросила, почему он не воюет. Он объяснил, что Коран не велит бросать шестерых детей на голодную смерть.