Зулпу я полюбила с первого взгляда. Во-первых, она очень красивая. А потом — она такая тихая. Стоит и ждет, пока понадобится ее помощь. Все, что нужно сделать, через минуту уже сделано Зулпой. Любой вопрос, даже неудобный, Зулпе задать не страшно. Когда я достала фотоаппарат, Зулпа замахала руками: на меня пленку не трать, только если вместе с кем-то сфотографируешь.
Вечером первого дня Сеня сказал:
— По крайней мере, мы приобрели друзей.
— Это плохо, — ответила я.
— Почему?
— Будет очень больно кого-то из них потерять.
Постепенно мы узнали о Зулпе больше. Ее сын учится на муллу. Дочь тоже учится, а еще в доме живут родственники, беженцы из Чечни. С утра Зулпа идет в кафе и выпекает "чуду". С десяти она в офисе, моет полы, беседует с беженцами, выдает по спискам гуманитарную помощь.
Когда мы приехали, нам никто не сказал, где уборная. С этим вопросом я обратилась к Зулпе. Она отвела меня на соседний двор и спросила, нужен ли мне кувшин. Основательно поразмыслив, я согласилась. Туалет был самый простой: дырка в полу, вот и все. И это при том, что в домах есть вода и электричество. Ночью пользование туалетом особенно мучительно, так как там нет света. Туалетную бумагу чеченцы используют в самых разных целях, но только не по назначению. А кувшином пользоваться холодно, ведь полотенца к кувшину не прилагается, а на улице снег. В общем, кавардак какой-то.
Как я узнала потом, на пользование туалетом чеченская культура накладывает жесточайшее табу. Советская власть построила по всей Чечне множество светлых и просторных многоквартирных домов, и бесплатно выдавала квартиры очередникам. Но сейчас каждый, кто скопит хоть немножечко денег, продает квартиру и строит отдельный дом. "Там у меня деревья, там я дышать могу," — говорят чеченцы. Но одна чеченка проговорилась: "Там я могу себе туалет во дворе сделать". Согласно Корану, туалет не может быть в доме.
Женщина не может при мужчине направиться в сторону уборной. На это тоже наложено табу. Рассказывают, что множество девушек погибло при депортации от разрыва мочевого пузыря.
Когда я рассказала об этом моей бабушке, она вспомнила одного из наших родственников, партизана. Фашисты заперли их в церкви и убивали тех, кто пытался выйти на двор, не желая осквернить святыню...
Я не стала бы останавливаться так подробно на столь экзотической теме, если бы она не иллюстрировала ту простую мысль, что русские на Кавказе — плохие арбитры и плохие помощники просто в силу полного незнания тамошней культуры...
Поговорить с Зулпой удалось нескоро. Вначале она слушала нас, а мы слушали беженцев. А ведь ей было что сказать. Ее рассказы — самое яркое из всего, что я сейчас записываю. Она говорила как-то очень ясно. Видимо, она многое передумала, прежде чем говорить.
На рыночке возле офиса у Зулпы много знакомых. Вот что она рассказывает.
"Однажды я разговаривала со знакомой на рынке. Вдруг подходит офицер, федерал, и говорит:
— Слушай, тебе БТР не нужен?
Знакомая отвечает:
— А сколько просишь?
— Семь тысяч.
— Что-то мало. Поломанный, что ли?
— Да уж не новый.
— Алюминий там есть?
— Нет.
— Тогда на кой мне твой БТР?"
Вот другой рассказ Зулпы.
"Наша организация сотрудничает с российским Комитетом солдатских матерей. Однажды от них приезжают к нам муж с женой. Родители срочника. Он им написал, что прячется в чеченском селе и просит его забрать.
Заплатили пятьсот рублей таксисту, чтоб не останавливаться на КПП. Он брался вывезти солдата из Чечни, без документов.
Приезжаем в село. Жители рассказывают, что к ним пришел сильно избитый однополчанами солдат и попросил воды. Опасаясь боевиков, его поселили на крыше. Выдали матрасы, одеяла, подушки. Назавтра жители деревни видели, как однополчане вернулись забрать труп товарища. Не найдя его, громко ругались и палили в воздух.
Что делать? Срочник ведь совсем ребенок еще. Он бы мог быть мой сын," — говорит Зулпа, и что-то во мне переворачивается, — "Местные жители его лечили, кормили, письма его отправляли родителям. Сначала не давали обратного адреса, потом все-таки дали.
Мы приехали в Чечню девятнадцатого мая. А семнадцатого, прожив в селе два с половиной месяца, солдат не выдержал и ушел. Сдался в комендатуру.
Мы поехали в комендатуру Гудермеса.
— Ваш сын обвиняется в дезертирстве.
— Так его же свои избили.
— Мы следов побоев не обнаружили.
— Так ведь два с половиной месяца прошло.
— Ничего не знаю.
— Увидеть сына можно?
— Приходите завтра.
Приходим завтра.
— Ваш сын в Махачкале.
Едем в Махачкалу.
— Ваш сын по этапу направлен в Москву.
Проводила я их в Москву. Родители рады, что сына не вернули обратно в часть. Лучше пусть в Москве отсидит, чем в Чечне своими же убит будет".
Я воспитана в правозащитной традиции. Для меня младенцы, погибшие от попадания снаряда в грозненский роддом, так же дороги, как те, кого Басаев захватил в заложники в Буденновском роддоме. Страшно мне было слушать слова Зулпы:
"В тот день, когда Басаев вернулся из Буденновска, я была на работе в кафе. Боевики приехали в Хасавюрт на автобусах. Рядом с каждым боевиком сидел заложник. Ковалева я видела среди заложников.
Они привезли два рефрижератора убитых, они там своих мертвых не оставили. Запах от этих машин очень сильный был.
Я увидела Басаева. Он стоял, не поднимая головы. Он стоял так все время, пока они не уехали. Пять часов они стояли у нас на площади. А вертолеты весь день гудели: УУУ. Это федералы за ними наблюдали.
Я схватила ящик с минералкой и выбежала на площадь. Я первая подала Басаеву пить. И он мне поклонился, поблагодарил меня. Очень им пить хотелось, страшная жара была. Моя подруга разорвала простыни на куски и раздала людям на площади, чтобы пот вытирали.
Одна женщина подошла и деньги сует молодому боевику. А тот боится взять, на Басаева смотрит. Тут Басаев кивнул — ладно, мол, бери. Что тут началось! У кого что было, все им понесли.
А Басаев все в землю смотрит, головы не подымает.
Потом боевики уехали. Похоронили мертвых в селе у самой границы. И дальше уехали, в глубь Чечни.
Потом автобусы с заложниками обратно проехали, в сторону России. Но у нас не остановились, быстро-быстро умчались..."
Я спросила Зулпу:
— За кого ты голосовала на последних выборах?
— Конечно, за Басаева. Но в Дагестан он зря пошел. Мы за несколько месяцев знали, что война будет. Но нельзя было на провокации поддаваться. Он подставил свой народ. Так нельзя было.
Я тогда не спросила у Зулпы: почему Басаев не поднимал головы? А теперь не знаю, кого и спрашивать...
— Мы сами видели, Чечня лежит в руинах. Нужна ли вам в таких условиях независимость?
— Независимость нужна в любых условиях. Мы восстановим наши дома, это точно. Мы налепим саманных кирпичей и высушим их на солнце.
— А раствор?
— Та же глина.
— В доме должен быть пол.
— Да, за машину цемента придется заплатить.
— То есть вам не нужна Российская помощь в восстановлении Чечни?
— Нет, конечно, помощь не помешала бы. Спасибо. Но главное — независимость.
Тут я задала вопрос, который давно меня мучил. У Чечни с Дагестаном старая тяжба. Когда чеченцев депортировали в 1944 году, их дома, естественно, были заняты другими семьями. Это были аварцы, лакцы, кумыки. В 1957 году чеченцам разрешили вернуться домой. Советская армия с автоматами освобождала дома чеченцев от новых хозяев. Везде, кроме одного района. До 1944 года это был Ауховский район Чечни. А теперь это НОВОлакский район Дагестана. (То же самое произошло в Пригородном районе, который отрезали от Ингушетии в пользу Северной Осетии.)
Правительство Дагестана понимает эту проблему. В период между двумя чеченскими войнами шло строительство домов на побережье для предоставления их тем, чьи дома когда-то принадлежали чеченцам. Но пока этот вопрос остается неразрешенным и весьма болезненным. Еще в советское время большинство смертных ссор в Хасавюрте начиналось с того, что аварец говорил чеченцу: "Да, правильно вас депортировали..." (В хасавюртовском районе чеченцы составляют сорок процентов, больше любой другой нации.)
— Вот мы оставим вас в покое, а вы пойдете отвоевывать Новолакский район...
Зулпа отвечает с убийственной прямотой:
— Рано или поздно это все равно нужно будет сделать. Там стоят дома наших родителей, которыми владеют лакцы и аварцы со дня нашей депортации.
— Вы будете воевать с аварцами, а я буду им гуманитарную помощь возить.
— Помогать нужно тому, кто прав.
Эта последняя фраза — самое важное, что я могу рассказать в Москве. Здесь господствуют два взгляда на чеченскую трагедию. "Патриоты" считают, что русские правы просто потому, что они русские. Правозащитники считают, что неправы и те, и другие. И те, и другие стреляют и убивают.
Зулпа объяснила мне третий взгляд на войну.
Зулпа не хотела, чтобы мы ехали в Грозный. Боялась за нас. Но мы вернулись живые и невредимые. Мы рассказали, что в Грозном идет жизнь. Несмотря на артобстрел, работают рынок и пункт проката свадебных платьев. Ходят беременные женщины. В доме, где обвалены все перекрытия и сохранился только подвал, идет "евроремонт" этого подвала.
Зулпа была очень довольна и повела нас к себе в гости. Дом Зулпы был беднее других домов, где мы бывали в гостях. По крайней мере, нас кормили не мясом, а восхитительно вкусно пожаренной картошкой и луком, домашней аджикой (я сразу узнала рецепт), и лепешками. Все это приготовили дочь и племянница Зулпы. Сама она почти все время на работе.
Зулпа подарила мне чеченский платок. Я спросила у нее, можно ли в нем ходить в церковь. Она сказала: "Конечно, можно". Все верующие во Единого Бога очень похожи. Но я думаю, что сумма любых двух религий заведомо меньше, чем каждая из них в отдельности.
Чеченские дороги, превратившиеся в месиво под колесами танков и БТРов, осели на моих ботинках толстым слоем грязи. В доме я ходила босиком. Мы разговаривали, ели, пили чай. Уходя, я заметила, что хозяева вымыли мои ботинки...
Назавтра я по совету Зулпы почистила еще и штаны. Мы поехали в город проявлять пленки. Когда мы вернулись, Зулпа просмотрела несколько сотен снимков. Выбрала одну фотографию Грозного, фотографии себя и своих родственников. Она вышла куда-то, мы тоже ушли, готовиться к отъезду.
Когда мы пришли попрощаться, Зулпы не было. Странно было, что она не пришла нас проводить. Я думала об этом с тревогой, доходящей до обиды...
"Пособницу террористов" не пришлось уничтожать российским военным. Она попала в автокатастрофу в день нашего отъезда. В Москве мы узнали, что она умерла.
В доме Отца нашего обителей много. И я молюсь о том, чтобы Он принял ее в Свои обители.